Гость в студии – общественный деятель Борис Якеменко. Концлагеря времён Второй мировой войны. Ведущие «Вестей ФМ» – Владимир Соловьёв и Анна Шафран.

Владимир Соловьев в Twitter и Telegram

ЯКЕМЕНКО: И что касается нацистских концлагерей, к этому никто не был готов. Никто не был готов за них страдать там и так далее. Поэтому когда туда попадали люди, там происходил кардинальный, тотальный перелом, потому что всё, что было в лагере, насколько не походило на то, что было до него, что человеку просто не на что было опереться. Он начинал говорить: «А я вот...» Вот этот вот Бруно Беттельхейм об этом пишет: «Не было ничего страшнее в лагере, чем кичиться своими прошлыми заслугами». Тебя метелили и унижали и издевались над тобой ещё больше, потому что это была территория, тотально отрицающая всё, что было раньше. А советский лагерь, как бы там ни было, он был продолжением той системы. Пусть он был продолжением неестественным, каким бы нам хотелось, но, по крайней мере, внутренняя связь между тем, что было до этого, и тем, что было внутри, была. Люди были одинаковые там и там, и вот эта жертвенность она очень хорошо чувствовалась, поэтому люди хорошо там сохранялись. Они, очень многие, не деградировали, они действительно могли творить и делать что-то. Они воспринимали лагерь, как тяжелое испытание, которое нужно использовать для внутреннего самоукрепления. В нацистских лагерях практически никому этого не удавалось. Беттельхейму удалось, например, но это был очень редкий, исключительный случай.

СОЛОВЬЁВ: Что в лагерях было впервые, в нацистских?

ЯКЕМЕНКО: Впервые в нацистских лагерях было вот это вот возведение насилия и тотальности в абсолют. То есть вот это был лагерь, это было место, где тотальность... даже не тоталитарность, а именно тотальность, она достигла своего абсолюта. И где люди были сбиты в массу, в которой были преодолены сверхкритические малые величины между отдельными людьми. То есть это была масса, сжатая до такой степени, что в ней возникали уже принципиально новые не только психологические, но и биологические состояния. Люди сами себя не узнавали, когда они туда попадали, они говорили: «Я не понимаю, что со мной происходит». Каждую минуту человек раскрывал себя совершенно по-новому. Они начинали себя ненавидеть, потому что они видели в себе совершенно другого человека. Поэтому это было место, где смерть приобретала совершенно удивительные качества. То есть вот если вот мы сейчас знаем, что смерть – это некий финал жизни там и всё прочее, то там смерть вносилась в жизнь. Она начинала существовать параллельно. Мы не можем себе воспроизвести это состояние, мы можем просто его констатировать. То есть нужно быть человеком, который туда попадал. Поэтому там, например, возникала категория людей, которых называли мусульманами. Это никакого отношения к мусульманам вообще не имеет, это просто термин, до сих пор неизвестна его этимология, ну, в Освенциме, по крайней мере, их так называли. Считалось, что вот эти люди, они такие были скрюченные, они похожи на молящихся мусульман. Ну, это... там много всяких вопросов, откуда взялся этот термин. Их называли мусульманами. Это было вообще совершено удивительное биологическое состояние человека, когда угасали все психологические личностные качества, но человек не умирал, он оставался жить. Его можно было бить, по нему ходить ногами, можно было колоть его раскалёнными иглами, он продолжал вот точно так же двигаться, абсолютно не реагируя на то, что происходило. То есть это было вот какое-то поразительное состояние.

Полностью слушайте в аудиофайле.

Подкасты программы «Полный контакт»