22:59, 25 апреля 2015

"Песенка бомбардировщиков": хит, прилетевший к нам из-за границы

О том, как создавались знаменитые фронтовые песни - в специальном проекте "Вестей FM".

- Так футбол к тому времени уже кончился.

- Фёдор Петрович, вы точно помните, что он кончился?

- Точно.

- Это "точно" или точно?

- Кончился!

"Место встречи изменить нельзя". Сцена разговора с соседями. Жеглов пытается вычислить время преступления по футбольной трансляции и для наглядности включает радио, а оттуда...

"Был озабочен очень воздушный наш народ:
К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.
Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,
И вот без пяти четыре услышали слова:
"Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле..."

Знаменитый в то время военный фокстрот в исполнении папы и дочки - Леонида и Эдит Утёсовых. "Песенка бомбардировщиков". Её любили все солдаты, не только авиаторы. Лихой припев героев-лётчиков, которые вернулись с задания "на честном слове и на одном крыле", крылатой фразой долетел до наших дней. И только по слишком уж "ненашей" музыке можно догадаться, что сама песенка прилетела на советский фронт издалека.

On a wing and a prayer - строчка, ставшая потом английской поговоркой. Если дословно, то: "на одном крыле и на молитве" - в общем, Бог знает как. Потом там еще и про отказавший мотор. Но зато "все цели поражены, операция выполнена и, уповая на Господа, мы летим домой". Ныне здравствующая королева британской эстрады Вера Линн исполнила эту балладу в 1943. В её основе - реальная история того же года с американским бомбардировщиком B-17, его ещё называли "Летучая крепость". В феврале экипаж под командованием Хью Ашкрафта возвращался после боевого задания из Германии. Самолет был подбит, и капитан сказал своим ребятам: "Кто хочет - пусть молится". Им чудом удалось долететь до базы в Англии. Ашкрафт стал знаменит, а его фраза - тем более. Особенно когда её художественно обработал американский поэт-песенник Гарольд Адамсон, а его друг Джимми Макхью сочинил музыку.

Впрочем, в жанре баллады хит продержался недолго. В джазовой интерпретации песню перепела 15-летняя Анна Шелтон, звезда оркестра Гленна Миллера. Именно эту версию любили распевать американцы на авиабазе союзников в Полтаве. А уж оттуда она понеслась по фронтам Великой Отечественной. Перевели шлягер супруги-поэты Самуил Болотин и Татьяна Сикорская. Поскольку вспоминать Бога советскому солдату запрещалось, пришлось оставить в помощь самолёту не молитву, а честное слово. И вот в аранжировке молодого Аркадия Островского песню спели Утёсовы, причем на двух языках.

Так получился полушутливый авиационный интернационал. Правда, его радостный задор совсем не вязался с ужасами авианалётов, в том числе того самого 1943 года. В ответ на многочисленные удары люфтваффе по британским городам силы союзников провели "Операцию Гоморра", накрыв ковровыми бомбардировками Гамбург. А на Восточном фронте в это же время шла Курская битва, в которой только самолётов обе стороны потеряли больше полутора тысяч. Но пока смерть витала у лобового стекла, лётчики предпочитали хотя бы о ней не петь. А лучше о девушках:

"Мы парни бравые, бравые, бравые,
Но чтоб не сглазили подруги нас кудрявые,
Мы перед вылетом ещё
Их поцелуем горячо,
И трижды плюнем через левое плечо!"

"Пора в путь-дорогу" и "Первым делом самолёты" появились еще во время войны в комедии "Небесный тихоход". А всерьёз о трагедиях в небе запели уже после 1945. И, кстати, несколько таких песен есть у Владимира Высоцкого.

"Мы летали под Богом, возле самого рая,
Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул..."

Текст читает Пётр Гланц. Автор текста - Екатерина Некрасова.

Песня бомбардировщиков

Музыка - Джимми Макхью, слова - Гарольд Адамсон

One of our planes was missing
Two hours overdue,
One of our planes was missing
With all it's gallant crew,
The radio sets were humming,
They waited for a word,
Then a voice broke through the humming
And this is what they heard:

"Comin' in on a wing and a prayer,
Comin' in on a wing and a prayer,
Though there's one motor gone
We can still carry on,
Comin' in on a wing and a prayer.

What a show! What a fight!
Yes, we really hit our target for tonight!

How we sing as we limp through the air,
Look below, there's our field over there,
With our full crew aboard
And our trust in the Lord
We're comin' in on a wing and a prayer

Русская версия:

Был озабочен очень воздушный наш народ:
К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.
Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,
И вот без пяти четыре услышали слова:

"Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле..."

Ну, дела! Ночь была!
В нас зенитки били с каждого угла,
Вражьи стаи летали во мгле -
"мессершмитты", орел на орле.
"Мессершмитт" нами сбит
А наш "птенчик" летит
На честном слове и на одном крыле

Ну, дела! Ночь была!
Их объекты разбомбили мы дотла.
Мы ушли, ковыляя во мгле,
Мы к родной подлетаем земле.
Вся команда цела и машина пришла
На честном слове и на одном крыле

Пора в путь-дорогу

Музыка - Василий Соловьёв-Седой, слова - Соломон Фогельсон.
Дождливым вечером, вечером, вечером,
Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего,
Мы приземлимся за столом,
Поговорим о том, о сём,
И нашу песенку любимую споём!

Пора в путь-дорогу,
Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.
Над милым порогом
Качну серебряным тебе крылом!
Пускай судьба забросит нас далёко, пускай,
Ты к сердцу только никого не допускай!
Следить буду строго, -
Мне сверху видно всё, - ты так и знай!

Нам нынче весело, весело, весело,
Чего ж ты, милая, курносый нос повесила!
Мы выпьем раз и выпьем два
За наши славные У-2,
Но так, чтоб завтра не болела голова!

Пора в путь-дорогу,
Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.
Над милым порогом
Качну серебряным тебе крылом!
Пускай судьба забросит нас далёко, пускай,
Ты к сердцу только никого не допускай!
Следить буду строго, -
Мне сверху видно всё, - ты так и знай!

Мы парни бравые, бравые, бравые,
Но чтоб не сглазили подруги нас кудрявые,
Мы перед вылетом ещё
Их поцелуем горячо,
И трижды плюнем через левое плечо!

Пора в путь-дорогу,
Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.
Над милым порогом
Качну серебряным тебе крылом!
Пускай судьба забросит нас далёко, пускай,
Ты к сердцу только никого не допускай!
Следить буду строго, -
Мне сверху видно всё, - ты так и знай!

Дождливым вечером, вечером, вечером,
Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего,
Мы приземлимся за столом,
Поговорим о том, о сём,
И нашу песенку любимую споём!

Пора в путь-дорогу,
Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идём.
Над милым порогом
Качну серебряным тебе крылом!
Пускай судьба забросит нас далёко, пускай,
Ты к сердцу только никого не допускай!
Следить буду строго, -
Мне сверху видно всё, - ты так и знай!

Песня о погибшем лётчике

Слова и музыка: Владимир Высоцкий

Всю войну под завязку я все к дому тянулся,
И хотя горячился, воевал делово.
Ну, а он торопился, как-то раз не пригнулся,
И в войне взад-вперед обернулся, за два года всего ничего.

Не слыхать его пульса с сорок третьей весны,
Ну, а я окунулся в довоенные сны,
И гляжу я, дурак, но дышу тяжело.
Он был лучше, добрее, ну а мне повезло.

Я за пазухой не жил, не пил с Господом чая,
Я ни в тыл не просился, ни судьбе под подол,
Но мне женщины молча намекали, встречая:
"Если б ты там навеки остался, может, мой бы обратно пришел".

Для меня не загадка их печальный вопрос,
Мне ведь тоже несладко, что у них не сбылось.
Мне ответ подвернулся: "Извините, что цел,
Я случайно вернулся, вернулся, ну а он не сумел".

Он кричал напоследок, в самолете сгорая:
"Ты живи, ты дотянешь", - доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом, возле самого рая,
Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул.

Встретил летчика сухо райский аэродром,
Он садился на брюхо, но не ползал на нем,
Он уснул - не проснулся, он запел - не допел,
Так что я вот вернулся, вернулся, ну а он не сумел.

Я кругом и навечно виноват перед теми,
С кем сегодня встречаться я почел бы за честь.
Но хотя мы живыми до конца долетели,
Жжет нас память и мучает совесть, у кого она есть.

Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы
В нашей жизни короткой, как бетон полосы.
И на ней, кто разбился, кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился, ну а я приземлился, вот какая беда.